Rambler's Top100
Рецензии на книгу





«Пианист. Варшавские дневники 1939-1945 г.г.» — Владислав Шпильман




вернуться к списку рецензий на эту книгу



[15 июля 2003 г.]
Война Владислава Шпильмана
Автор: Марина Курганская

Это воспоминания известного польского музыканта и композитора Владислава Шпильмана о жизни с 1939 по 1945 год в оккупированной немцами Варшаве. Они были изданы в Польше в 1946 году в обработке Ежи Вальдорффа под названием "Гибель города". В 1998 году новая версия книги, озаглавленная "Пианист", вышла в Германии, на следующий год - в США. Переведенная на восемь языков, она вызвала много откликов во всем мире и попала в списки бестселлеров. В качестве приложения ко второму изданию опубликованы отрывки из военных записок капитана вермахта Вильма Хозенфельда, спасшего В. Шпильмана в разрушенной Варшаве и уже после войны погибшего в советском лагере для военнопленных. В послесловии поэта Вольфа Бирмана содержатся размышления о книге и сведения о дальнейшей судьбе ее героев.

Тема воспоминаний Владислава Шпильмана такова, что нужно сделать над собой усилие, чтобы приступить к чтению, но, начав, уже невозможно отложить книгу в сторону. "Пианист" написан сразу после войны, по свежей памяти, тридцатилетним человеком, судя по тексту - прагматиком, сочетающим впечатлительность с хладнокровием, незаурядным рассказчиком, одаренным острой наблюдательностью. Это мир, увиденный глазами частного человека, а значит, подробный, где ключевую роль играет точность детали -главный козырь литературы факта. И с первых страниц замечаешь, что детали в книге В. Шпильмана имеют свойство производить на читателя такое же непосредственное впечатление, как если бы он стоял рядом с мемуаристом на тротуаре Маршалковской в сумятице начала войны и видел растоптанные розовые астры под ногами польских солдат. Любопытны и часто неожиданны даже мелочи: как варшавяне беспечно встречают первый день войны, не делая никаких продовольственных запасов. Или: торговец валютой у стен гетто хочет купить доллары и, - что бы вы думали, - "рублики". Мемуарист помнит, как пахла сирень в гетто, как цвела акация, какой был закат, - и эти штрихи передают обостренное, жадное ко всем проявлениям жизни восприятие человека, все силы и помыслы устремляющего к выживанию. Книга написана умело, без излишнего пафоса, хотя материал таков, что, кажется, этого трудно избежать.

Навсегда врезаются в память не только сцены расправ и транспорты в Треблинку, но, прежде всего, живые лица участников трагедии, намеченные иногда двумя-тремя штрихами, подробности человеческих отношений, передающие подлинную атмосферу того времени. Вместе с автором читатель день за днем проживает начало войны, переселение в гетто; противоречивые слухи заставляют его вслед за мемуаристом надеяться на несбыточное... Важно, что В. Шпильман нигде не забегает вперед, эффект присутствия достигается не только благодаря точности детали, но и особым обращением со временем - каждое мгновение прошлого переживается так остро, будто исход событий автору неизвестен. Материал захватывает и держит читателя. Густо замешанное варево событий и доведенная до предела интенсивность жизни рядом со смертью придают мемуарам неожиданное для документального жанра качество - беллетристическую сюжетность. Здесь есть все: и непредсказуемые повороты, и сюрреальный образ мира, увиденного глазами человека-крысы, каким его сделали нацисты, и - музыка, несколько раз спасшая ему жизнь. И даже своеобразный юмор ситуаций и авторских ремарок: "Если оставить в стороне его обычные занятия, Зискинд был человеком, полным идеалов" - или: "Ценя его гуманитарные способности, знакомые советовали Генрику поступить в еврейскую полицию-"

Почти детективное напряжение сюжета, выразительное чередование крупного и общего планов, яркие характеры (идеалист Генрик, красавица Регина, старик, с библейским неистовством копающий рвы для обороны Варшавы и другие), - все это будит ответную творческую мысль: не так давно Роман Полански, которого всегда волновала тема Холокоста, снял фильм по этой книге.

В начале своих воспоминаний В. Шпильман, описывая быстрое экономическое оживление в оккупированной немцами Варшаве, называет Вторую мировую "самой странной из всех войн". Книга развеивает представления и мифы, которые постепенно наслоились на подлинные события той войны за шестьдесят лет.

Не хватит никакого воображения или знания цифр и исторических фактов, чтобы представить себе жизнь в Варшавском гетто и в полностью разрушенной Варшаве. Для этого надо прочесть Шпильмана. Палачи-немцы и жертвы-евреи - с этой черно-белой картиной гетто после чтения мемуаров В. Шпильмана приходится расстаться...

Он описывает, как по приказу немцев в гетто были созданы еврейские самоуправление и полиция, чтобы расправляться с евреями руками евреев же. Показана работа этого самоуправления, основанная на взятках и личных связях. И вот апофеоз: во время последней селекции в гетто люди разделились на тех немногих, кто добыл заветный номерок, дающий отсрочку от смерти, и тех, кто не сумел: "По четверо мерным шагом маршировали мы в окружении полиции- За нами оставалась толпа приговоренных к смерти, бросающихся то туда, то сюда, кричащих, плачущих и проклинающих нас-"

В гетто пухли от голода, на улицах сидели высохшие до неузнаваемости старики, женщины с детьми - а рядом в кафе "отдыхали" состоятельные евреи с дамами полусвета и нувориши, разбогатевшие на поставках сюда продовольствия: "-с их точки зрения, милостыня развращает, ведь следовало работать так, как они, и зарабатывать столько же денег. В конце концов- каждый, кто не сумел организовать свою жизнь, виноват в этом только сам".

Для выживания в гетто огромное значение имело довоенное социальное положение. "Совет самоуправления в гетто решил сделать все возможное, чтобы сохранить интеллигенцию. За тысячу злотых с человека он заменял внесенного в список (для отправки в концлагерь. - М. К.) каким-нибудь рабочим из еврейского пролетариата. Конечно, не все собранные таким способом деньги попадали в руки этих несчастных: члены совета тоже нуждались -" На этом фоне в кафе "Искусство", где выступал В. Шпильман, разыгрывались сценки "живого дневника" - "забавной хроники гетто, полной острых и закамуфлированных намеков в адрес немцев".

"В еврейскую полицию- в целях самосохранения шло большинство молодых людей из интеллигенции. Сверх всего, там при небольшой ловкости можно было хорошо зарабатывать", - пишет В. Шпильман. И далее: "Надевая полицейскую форму и беря в руку палку, они в ту же минуту превращались в зверей".

В послесловии Вольф Бирман высказывает точку зрения, что и поляки, грабившие и выдававшие евреев гестапо, и полицейские ловцы - людей в гетто, и даже евреи-агенты гестапо - "все они, в конечном счете, были жертвами немецких фашистов". Однако В. Шпильман, которого сам В. Бирман называет человеком немстительным, дает им совершенно противоположную оценку.

Шпильман не морализирует. Но его суждения лишены амбивалентности, он не путает палачей с жертвами, хотя нигде не дает эмоциям затуманить трезвость взгляда. Сдержанность авторской позиции лишь повышает художественное качество книги. Мемуарист прежде всего не делает героя из самого себя. Ему хватило мужества описать свою борьбу за выживание предельно обнаженно. В этом одно из главных достоинств "Пианиста". Но и в этой хронике ада есть настоящие герои. Вот самое оптимистичное, что можно почерпнуть из чтения В. Шпильмана.

Это прежде всего Януш Корчак. Подвигом была его жизнь и его смерть.Участников обоих восстаний В. Шпильман, в силу обстоятельств, показывает бегло. Героизм тех, кого он видел вокруг себя, связан с личным выбором - это Хелена Левицкая, семья Яворских, все, кто рискуя собой, помогал другим...

Генрик Шпильман - младший брат мемуариста - никого не спасал. Просто он не умел и не хотел идти на компромиссы в том, что считал главным. Это казалось ему важнее страданий, а оказалось - жизни. Думаю, без Генрика - с его "идиотской прямолинейностью", "суровой порядочностью", идеями о пользе физического труда, нежеланием быть освобожденным из полиции, если надо просить "этих скотов" (тех, кто пошел служить к немцам), юного романтика, полного "завиральных" идей, - список героев был бы неполным. Жаль, что не осталось (кроме снимка младенческой поры, помещенного в книге) даже фотографии юного сумасброда, читающего в толпе на Умшлагплац Шекспира, перед тем как ступить в засыпанный хлоркой телячий вагон, идущий в лагерь смерти.

Еще одна тема, которую повествователь все время держит в поле зрения, - коммерческая" сторона войны. Он подробно прослеживает бюрократические игры немецких властей с населением оккупированных территорий, политику поэтапного, продуманного подведения миллионов людей к потере ими своего имущества, потом - к гибели. Один пример: немцы приказывают отправить из гетто на смерть всех, кто не имеет свидетельства о приеме на работу, после чего большие немецкие фирмы и фирмочки развертывают в гетто продажу этих свидетельств, которые позже объявляются недействительными. В. Шпильман рассказывает о том, как германской администрацией был организован государственный грабеж рядовых граждан. Книга полна примеров обогащения немцев и сотрудничавших с ними украинцев и литовцев путем коррупции, прямого насилия и мародерства.

Но Шпильман не делит людей по национальному признаку, ему важны лишь их поступки. Его суждения лишены заданности. Кажется, такой подход давался легче в 1946 году, чем в наше время. Вольф Бирман пишет о книге: "В ней содержалось слишком много неудобной правды, в том числе о сотрудничестве порабощенных народов - русских, поляков, украинцев, литовцев, евреев - с немецкими нацистами". Но в "Пианисте" нет ни одного слова о коллаборационизме русских. Русские (т. е. советские) в мемуарах Шпильмана упоминаются, причем на протяжении всего повествования с ними связаны только надежды на спасение от нацизма. И через пятьдесят с лишним лет В. Шпильман не захотел поправить себя тогдашнего, чтобы сохранить свое и чужое прошлое в неприкосновенности. А иначе - зачем нужны воспоминания, если мы ничего не хотим разглядеть там, кроме собственного отражения?

Материал книги явно сопротивляется выводам и обобщениям - и философским, и на злобу дня. Может потому, что война, от которой, как писал Януш Корчак, должно было остановиться солнце, не стала последней.